Ваша корзина пуста
Ведаполис — персональный сайт Маргариты Сосницкой

Поэма

Поэма

МОЛЧАНИЕ КАССАНДРЫ

          ( Мистерия поэма*)

              Предъ-Словие

Среди развалин храма Аполлона в Дельфах

Дощечки были найдены, написанные стилем,

От альфы до омеги прочитать их невозможно,

Надпись местами выщерблена,

Повествованье напоминает фрагменты фресок

На стенах святилищ, выцветших от времени,

От ветра, солнцепёка, ливня,

Ибо светоборцы повергли своды храма Бога Солнца.

------------------------------------------------------------------------

* Канву поэмы составляет миф об Аполлоне и Кассандре

и опера Гектора Берлиоза "Троянцы"

 

                     ***

 «Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлонъ»,

Он колесит по своду света

В Кассандру ясномудрую влюблен.

 

I

День Солнца

«…светоносное солнце…»

«Одиссея»

 

Выгнать коней белогривых, запрячь в колесницу златую,

В небе ее разогнать по тропинке зарницы разведной,

Ночи владычицу сбросить с алмазного звездного трона –

Утром работу нелегкую эту свершать трудолюбцу

Ясному надо сложнее трудов Геркулеса с Атлантом.

Было у Феба нелегким и жизни трисветлой начало:

Змея Пифона он тысячей стрел поразил без промашки,

Шкурой его застелил и котел на треножнике пифий.

Первое создано им прорицалище воли Кронида,

Судно к нему он пригнал, обернувшись дельфином,

Первыми сделав жрецами критян мореходов.

Игры Пифийские в Дельфах открыл дальновидно,

Где состязались певцы, кифареды, во славу Парнаса,

Лада гармонии, Слова – бойцы Рас-суд-ка и духа.

Птицы летят на зимовку в уютные теплые страны -

Фебъ удалялся на север заснеженный в Гиперборею:

Снег белизною своею сиянье удваивал Солнца –

Славу, могущество, блеск Аполлона, любимца Зевеса,

Муз предводителя, знавшего, как надоумить прекрасным

Вкусам своим угождать. Колесница и сама уж собою

Катится, как низпровергнута тьма. Аполлону о Музах

Час наступает подумать и прочих деяниях важных.

 

II

Яблоко…

«…Кассандры прекрасной, златой Афродите подобной»

«Илиада»

 

Рано встала с просторного ложа царевна Кассандра

И в тонкопрядной сорочке прошла по лужайке,

Свежей покрытой росой – чешуёй так покрыта русалка,

К солнцу воздела свои лебедино-точеные руки,

Пальцы солнца – лучи с ней в ответном сплелися пожатье.

Трижды светилу она поклонилась с приветствием «Царствуй,

Радость Добра!» Во главе придворцового пышного сада

Яблоня, полная яблок росою умытых, стояла;

Яблоком сладким Кассандра позавтракав славно на здравье,

Слухом своим уловила сверхчутким шаги за спиною,

Хоть приближался походкой безшумной2 к ней Музоугодник,

Чтобы ответить поклонам почтительным дочки Приама,

Вольною статью, обличьем, рожденьем своим богоравной.

Яблоко солнцеподобное с ветки склоненной Кассандра,

Молвив: «Мое приношенье», с поклоном дала Светоносцу.

Рановстающий изрек: «Приношенья богам ввек насущны:

Вера людей погибает без оных, за верою люди.

Но, земнородная, как догадалась, что вот небожитель?»

И рассмеялась Кассандра – каскад так звенит колокольцев:

«Быть ясновидцем не надо, чтоб видеть сие. Как подобно

Яблоко солнцу волшебною формой, так ты схож сияньем -

В том объяснение, смысл приношения, дара Кассандры.

Поднял прочерченны радугой брови сын Зевса и Лето:

«Яблоко женам, богиням подносят, но я ведь мужчина».

Весело снова смеется свободная дочка Приама:

«Богъ не мужчина!» Слова такие обидеть любого

Могут из смертных, для бога ж в словах тех не скрыто подвоха.

Плод молодильный отведал румяный да сочно-медовый:

«Сок иль напиток любовный проник мне приятно под нёбо,

В сердце ли Эрос стрелой угодил шаловливой безпечно?!

Точно последний я смертный, мечтаю отныне любимым

Быть, целовать ненасытно рамена, уста и ланиты

Дивной Кассандры, обличьем, рождением, статью мне равной!»

Тихо царевна в душе ужаснулась такой благодати:

«Губит любовь олимпийских богов зачастую нас, смертных.

Дафна по воле твоей превратилась в лавровое древо!»

Дафны губитель преясный с улыбкой блаженной промолвил:

«Лоб песнопевцев венком, от любви происшедшим, венчают,

Вспомни. На чувствах замешаны все сотворенья искусства,

Чувствах с добром; на дрожжах так замешано тесто,-

Ветра дыхание яблоко сдуло на голову Феба.-

Эврика! Дар ясновиденья, правды пророчества деву

Сделает с Фебом сговорчивей, людом желанной повсюду!»

Вздох безнадежный украдкой Кассандра сдержала разумно:

«Ведаю все, ибо вежду и вижу. Вот гроздь винограда,

Ведаю, будет вино». Возразил Аполлонъ благосклонно:

«Знаю, у смертных в чести арифметика вовсе простая:

Дождь Громовержец послал урожай, значит, будет;

Коль урожай стопудовый собрали, знать, амфоры полнит

Пенной струёю хмельное вино для веселья и празднеств».

Мягко промолвила дочка Приамова: «Точное знанье –

Счет, математика, мистика также, наука о тайном,

Скрыто оно для незрячих. А мне замечательно видно.

Я – математик причины и следствия, бишь разуменья.

Незачем жаловать дар мне напрасный, я им обладаю».

«Ладно, дарю в предсказанья твои небезсмертным я веру!

Род человеческий тем ты избавишь от многих несчастий,

К гибели шаг приводящей за шагом. Подумай, царевна

Ты, не служанка, кухарка - должна волноваться о судьбах».

Руки раскинув лебяжьими крыльями вверх, закружилась,

В небо глаза устремляя, Кассандра блаженно:

«Сделку ты мне предлагаешь: любовь за спасенье и веру.

Нет, не могу, утомилась, не буду, не надо, устала!

Богъ светоносный, прости, отпусти на свободу без пени!»

Пасмурно Фебъ поглядел: «Полагается женщинам смертным

Бога любить. А строптивый рассудок походит на глупость,

Беды себе принося. Хоть подметила в глаз: не мужчина

Я – божество, и не стану упрямице полубогине

Мстить, пусть похитила счастье – страдай же открытое сердце!-

Счастье вдвойне: познала б сама занебесную сладость –

Любят безсмертные смертных, могла ведь заметить…»

 

Туча тяжелая солнце закрыла, все краски померкли,

Мрак – светоед, люцефаг ненасытный, пирушку устроил

В час не положенный, теша себя скоротечной победой,

Ливень холодный пролился, собой заглушив все на свете.

  

III

В измеренье Аполлона

«Ныне поведайте, Музы, живущие в сенях Олимпа»

«Илиада»

 

Пусть над землею нависли свинцовые плотные тучи,

Солнце всегда полновластно над ними сияет владыка,

Свет расточает, тепло без помарки, пятна иль изъяна.

Чистая там синева – лебединое пение света

Пред чернотой светоцидной летящей навстречу вселенной.

Дышится легче в вершинах Парнаса, Олимпа высоких,

Где обитают нетленные боги, верша справедливость

Космоса; боги – посредники меж ним и дольним пространством.

Черная туча. Над ней возвышаются пики, вершины

С плато, заросшим ромашками, рощей, со струйками, резво,

Мирно журчащими между камней по зеленым по склонам.

 

Веером тучу пронзили лучи золотые: явился

Фебъ Дальновержецъ, отвергнут девчонкою, будто богиней.

Прыгнул на выступ над пропастью вотчины милой Парнаса,

Жадно припал он к ручью, утолить, уповая, томленье –

Тщетно. Томление будто полил, разрослось оно пуще,

Лик Аполлонъ неутешный спрятал в ладонях лучистых.

 

Нежною рукою нежданно ласкают несчастному руки,

Локоны (искры роняют они светлячками) ерошат,

Шелковой гладят щекою, лобзают ступни и колени.

Фебъ улыбнулся – редеет ненастье – вздохнул облегченно:

«Музы! Гармонии жрицы!» – лицо он открыл, просветляя;

Девять послушниц воздушных в хитонах его окружили,

За руки взявшись, ведя хоровод легконогий вслед солнцу.

Сапфо позвать в утешенье хотели, любови певицу,

С лирой Орθея, сирен сладкопевных с морского простора.

Музам не внемлет внук Кроноса, думы витают далёко,

Смотрит рассеянно он на цветущую радостно землю.

Спит Илионская, славная, ладная дева безпечно

(«Дэва» - индийцы богов величают, почтенных издревле),

Спит под раскидистым древом в саду плодоносном тенистом,

Дух в поднебесье кружится у спящей безплотно, привольно,

Фебъ притянул его взглядом к себе на поляну Парнаса,

В круг хоровода послушниц своих даровитых поставил:

«Волю любую исполню любимой, желая ей блага!»

Звездами тело астральное девы мерцало, а голос

Эхом летел издалёка: «Поведай, мое и Париса

Имя (Еленой за яблоко с ним разочлась Афродита)

Будет ли здравствовать в славе иль смолкнет под времени игом?»

Звонко в ладони ударил Всеясный: «Потрудимся, Музы!

Пушкина мне Александра, он тёзка великий Кассандры,

Зимней, излюбленной мной стороны соловей многоснежной!»

«Дух не проявлен еще на сей свет. За Бореем гуляет

Род его, зреет!»- вскричала душа потрясенной Кассандры.

Вспышкой улыбки блеснул Аполлонъ, ослепив светозарно:

«Вечность не ведает времени – боги ж не знают старенья -

Завтра, сегодня, вчера существуют для нас в одночасье,

Хоть предадут нас забвению люди. Предать же забвенью

Значит предать. А поэтъ предавать не умеет. Поэты

Преданы Вечным, иначе от-вер-гнут их Музы....

Слушай, красавица, мне недоступна ты – свету покорна,

Голос». Из темной воронки грядущих столетий, как толща

Вод океана мирового, бликами солнца играющих живо,

Юноши в локонах смоли черней отраженье качнулось:

«К жертве священной пока Аполлонъ не притянет поэта…»

Радостно Феб рассмеялся – рассыпалась радуги россыпь:

«Слова служители, маги, то есть пииты верны Световеду,

Муз попечителю, Музоугоднику! Азъ есть и первый

Музопоклонник, заступник, защитник и кормчий всезрящий».

Слушать и слушать желает пиита пифийца и тезку.

Времени ветер завыл, донося вдохновенны обрывки:

«…дай вам…о…Богъ…быть…любимой… другим» и аккорды кифары.

Грустно признал Аполлонъ, вездесущен чей свет и всевидящ:

«Быть стихотворца скупее на чувства возможно ли богу?

Бывшей возлюбленной счастья он искренне, щедро желает –

Музовладыка ж, кого призывает пиит, на Пифийских

Игрищах был бы он первым, всех превзошел бы, играя,

Музовладыка, кого призывает поэт, как ребенок,

Из океана времен, пожалел для любимой я дара!...

Что ж, пусть поверят тебе недалекие люди, да поздно

Вера придет, с запозданьем, как Феба подарок».

Дух Илионской взмолился девицы, мерцая звездами:

«Дай поглядеть на пифийца Кассандра грядущего мира!»

Времени ветер завыл, донося вдохновенны обрывки:

«Плюет… толпа… на алтарь,.. твой огонь… и колеблет … треножник».

«Ведаю, вежду и вижу, я ведаю, вежду и вижу!»-

Спящая с криком проснулась под древом, виденья не вспомнив.

Дух ее в небе взлетел и погас, как огонь фейерверка,

Музы и Фебъ созерцали явление это воочью. 

                                     * * * 

Шахматный ныне турнир на Олимпе устроили боги.

Все шахматисты на нем мастера, хотя главный гроссмейстер

Зевсъ Громовержецъ, изваян он Фидием верно для храма.

Шахматы – люди: слоны, королевы, ладьи или пешки

Белые, черные – равны все в значенье – илийцы, данайцы:

Гектор, Патрокл, Менелай, Ликаон, Андромаха, Гекуба.

Волос ни с чьей головы не слетает без воли сокрытой

Вечных вершителей судеб. А с плеч голова и подавно.

Кони и пешки, и ферзь без разбору повергнуты в свалку.

Мат кто поставит, тот будет и прав, победитель умнейший.

Шахматный ныне турнир Олимпийский устроили боги.

 

IV

Ход конем

«Ты внемлешь грохоту громов

И гласу бури и валов …

Тебе ж нет отзыва…»

А.С.Пушкин

 

Алым цветеньем граната оделась равнина Скамандра,

Быстро гранаты багряно-пурпурными спелыми станут,

Плод в середине похож на расколотый мозг человека,

Брызнет, как кровь из него освежающий сок кисло-сладкий.

Но не цветения ради, соперника алой Зарницы,

Дружной толпою на берег троянцы выходят.

Десять отчаянных зим осаждавшие град ахеяне,

Видно, смирились иль бросили жребий, велевший свернуться,

Белые судна их скрылись в дали голубой Геллеспонта.

В игры, подобные плясу, троянцы играют, в веселый

Ключ-ручеек; протекая живою рекою, заводят:

«Волны ЭлЛады прохЛадно Ладью в Ладонях качали,

Дивную, славную, сложенну Ладно, красу ненаглядну

К нашим брегам прибивали, Париса царевича Ладу.

Но не Елена в плену Илиона – пленен он Еленой,

Наш Илион, пленены ею мы, илионцы, лет двадцать,

Ах, пленительна дочерь Кронида и Леды – лебедки.

Волны ЭлЛады слагают бал-Лады во славу Елены

Зевсовны. Волны ЭлЛады слагают бал-Лады, бал-Лады».

Так распевают троянцы, струясь ручейком безконечным,

Прыгают через кострища, зажженные в славу Олимпа.

Вдруг деревянного видят коня средь гранатовой рощи,

Щедро на шею гирлянды коню надевают и ленты,

Явно, ПалЛаде подарок забыли забрать ахеяне,

В гимнах священных ее прославляют троянцы усердно.

Копьеметатель в коня неприкаянно бросил, играя,

Метко копье. Обернулось копье ядовитой змеею,

В яму уползшей. В народе послышались ужаса вопли,

Слуха достигшие царского. Царь повелел стодетный

В город коня занести, оказать приношению почесть,

Дабы Афина небрежность простила, обиды не помня.

 

Быть олимпийской богини соперницей в силах Кассандра,

В белой тунике до пяток, в пурпурном венке и браслетах

Желтого злата над мраморным локтем, с узором меандра.

Кинулась дева толпе поперек: «На костер истукана!

Пепел по водам Скамандра развейте или бросьте в пучину

Моря, спасете от гибели Трою, живот илионцев,

Честь и свободу царя, матерей, стариков благородных!»

«Царь приказал,- отвечала толпа.- Отойди прочь с дороги».

Факел из жаркого вырвав костра, продолжала Кассандра:

«Верите в трусость иль глупость ахейцев? Улисса, Итаки

Мужа, любимца Паллады, увы, илионцам недружной?

Эх, совоокая, знать, нашептала Улиссу задумку!»

Ветер огонь погасил у царевны в деснице подъятой.

«Зри! – всколыхнулась толпа,- не любезны Эолу протесты.

Лучше молчи, мастерица накаркивать страшные беды!»

«Странные люди! Хотя б по тому догадаться могли бы,

Что предрекаю я правду всегда пред рекою Скамандром,

Что неизменно течение жизни сие подтверждало!

Спорите с кем, человеки? С Кассандрой? О, нет! Со Скамандром! -

Вслед уходящим кричала Кассандра, шептала напрасно, -

Речка журчит, понимаю ее правдоносные речи,

Ведаю, вежду и слышу, все ведаю, вежду и вижу,

Ведаю, вежду и вижу грядущее, как на ладони».

 

Быстро гранаты багряно-пурпурными сочными стали,

Плод раскололся, сорвавшийся с ветки, о землю ударясь,

Брызнул гранатовый сок, рассыпая рубиновый бисер.

 

V

Илионская дева

«…Зeвc/Ополчается гневом великим на смертнорожденных,

Чтo…/ Правду священную гонят…»

«Илиада» 16.385

 

Век проживи и пространствуй Кассандра по свету привольно,

Зрелищ не встретила б, нежели этот закат, грандиозней.

Заревом с искрами свод заливало пурпурно-лиловым,

С розово-черными прядями дыма, завесами, жаром,

Будто свирепо вечор началось изверженье вулкана.

Но не вулкан разыгрался, стреляя по небу снопами

Искр вперемежку с углями, потоками огненной лавы –

Кара Кронида нашла Илион. Изнутри хитромутно

Взорвана Троя, горит; илионцы, сражаясь, как тигры,

Гибнут в домах. Крепостная стена – преткновения камень

Грекам последний и оплот илионцам остался.

 

В темно-багряной накидке безслезно закат созерцает

Трои Кассандра. Поодаль знатнейшие сбились троянки

В стайку. Мечей перестук долетает и лязг безпощадный,

Медною лавой пожар подчеркнул горизонт необъятный.

Факелом яблони в мирном саду полыхают живые,

Гектор могучий погиб и защитников войско героев,

Враг подступает; пожизненный плен уготован троянкам.

Хохоту девы трагичному вторят раскаты Перуна:

«Волю свою олимпийцы вещали моими устами,

Факел мне в руку влагая, когда приманку хотела

Сжечь. Но зловеще Эол, погасивши огонь, надругался.

Ныне ж в огне Илион, непосильное светит нам рабство.

Боги! Что вижу вдали?! Озарился чертеж провиденья.

Родич Эней уж проплыл Карфаген дружелюбный Дидоны,

Город на новой земле обоснует, венец иль паденье

Рода этрусков. А верили б мне, не горела бы Троя,

Рим не вознесся б, чинить не осилил разруху

Храмов, святилищ Зевеса, Деметры, Афины и Феба,

Древних всех вер. Неневестная Веста, ведизм погибают.

Статую Зевса из золота, кости слоновой, на троне

Алчно низвергнут, металл переплавят в казну златолюбца,

Храма колонны в Олимпии тупо распилят на кольца,

Будто они огурец, и никто не спасет Громовержца».

Вопли доносятся женщин, лишенных сиянья свободы:

«Вовремя, боги, зачем нам не дали в слова ее веры?!»

Горько хохочет Кассандра и воплей илиек не слышит:

«Дева на горе свое на горе у столба полыхает.

Новую веру вот так прививают отцы женоборцы.

Яблоко дал ядовитое дЕве дракон безобразный.

Оком не дремлющим красным, с бельмом, все едино

Час отследил бы, когда ослабело без пастыря стадо,

Деву оплел бы змеиными кольцами он плодовито.

Гада известь человеки сумели б, послушай Кассандру

Каждый свою, богоносную духом, наследием, словом.

Люди ж трусливые, жадные, в стадном невежестве снобы.

Изредка маги рождаются, гений, герои, пророки;

Маги все могут, герои сражаются, гении знают,

Мы же, Кассандры, молчим или зеркалу правду глаголим».

Капли дождя не обронит Зевес, чтоб прохладно умыла

Щеки царевны, горящие ало румянцем закатным.

Прячет лицо в ледяных лебединых ладонях сивилла:

«Черная речка. Шагает по белому полю… мужчина?

Бог ли?... Поэт! Приговор сам себе напророчил он в недрах

Пластики текста. Вернись! Умоляю! Погибнешь в разцвете,

Слова закону подвластный, хотя заслужил ты иное.

Эхом в грозу отзовется в вершинах пяти ритуально

Жертва твоя во имя богини предвечной, прасущной,

Трои суть-бу повторяя, погибшей за деву геройски.

Рок предрекаю, реку пред рекою, пусть самою черной».

Стоны доносятся жен благородных, то ль сирот, то ль смертниц:

«Вовремя что ж не услышит поэт предсказания, боги?!»

Лязг, перестук нарастает мечей, утомленных от брани,

Гибнут последние в стычках защитники, граждане Трои.

Вырвался грек на переднюю линию, мчится к добыче,

Темно-багряной накидки, отбросив оружие, край многодлинный

Ловит, срывает рывком – замирает, сраженный Перуном

Будто. Богиня пред ним предстала в тунике белейшей,

С пряжкой златой на плече, золотыми запястьями, пояс

Змейкой златой обвивает, как горлышко амфоры, девы

Талию. Грива каскадом пшеничным до пят обронилась –

Ночь отступила трусливо пред светом красы совершенства.

Грек заслоняет рукой – не ослепнуть бы – очи в смятенье.

Взглядом Кассандра врага не дарит, произносит чуть слышно:

«Вечная слава отыщет развалины Трои любимой

С легкой руки слепозрящего зорко Гомера всеведа.

Яви Борея восстанет во славе былого величья,

Вижу праматерь под водами сине-зелеными явно;

Ведаю, вижу минувшее, точно грядущее, ясно;

Истину чтоб воскресить затонувшую, надо провидцем

Быть в той же мере, что ясновидцем предписанных судеб.

Ведаю, вежду и вижу грядущее, как на ладони.

Китежем встанет со дна сторона Аполлона зимовок.

Молча свою уношу красоту на ал-тарь Аполлону в подарок.

Ведаю, вежду и вижу, все ведаю, вежду и вижу…»

Шаг совершает в огонь, что бушует у ног неуемно.

Знатные жены в слезах запоздалых бросаются с воплем

Вслед, умереть выбирая свободными, рабства избегнув.

Пламя вздымается ввысь до небес и созвездий холодных.

 

Послесловие

 

Утро приходит и после кончины. В оправе молочных

Облак блеснула лазурь бирюзовой камеей над миром

С профилем женским точеным, с улыбкой мирвольной, спокойной.

Луч прорезается солнца в оконце камеи лазурной,

Точно клинок, рассекает ненастье и тьму безпощадно.

Сделал подарок Кассандре благой Аполлон Светоносец.

 

Выгнать коней белогривых, запрячь в колесницу златую,

В небе ее разогнать по тропинке Зари кружевницы,

Ночи владычицу сбросить с алмазного звездного трона –

Утром работу нелегкую эту свершать трудолюбцу

Нужно Триясному, чтоб благоденствовал мир поднебесный.

 

                                                  Маргарита Сосницкая

                                                             2014 (7522)

© 2013–2019, «Ведаполис, Маргарита Сосницкая.»
Форма обратной связи