Ваша корзина пуста
Ведаполис — персональный сайт Маргариты Сосницкой

Стихозодчество (вместо манифеста)

Стихозодчество (вместо манифеста)

"Вневизм"

Поэт переживает различные стадии формаций человечества: от доисторических и древних до неокосмических эр. Он не просто представляет их, а поселяется в них и живет день, столетие или всего один лунный вечер, а затем возвращается в настоящее, как на базу, которая служит ему связкой всех времен. Здесь он может рассказать современникам и потомкам то, что видел своими глазами в иной эпохе. Непоэты не имеют права ему не верить: они там не были…

Иногда поднимается некий занавес и другое время или какая-то философская модель предстает поэту во всей очевидности, динамике, со своей неоспоримой логикой, и, если он успел зафиксировать откровение на бумаге, оно остается, а нет, то занавес упал, наступила  непроглядность, и невозможно вспомнить, что же это было. Хуже, если записи откровений  необъяснимо  утрачены, их невозможно восстановить, т.к. это не вопрос памяти, а некого сверхзрения. По этой причине вы сейчас читаете не-манифест.

Составление сборника за период длиннее жизни некоторых великих поэтов -  Михаила Лермонтова или Павла Васильева -  сложнейшая задача и головоломка: хронология спорит с темами, темы перебегают дорогу хронологии. Но в первом случае образуется хаос тем, а во втором – дат. Хронология отображает процесс развития поэта, темы; и процесс развития самих тем, то, как они возвращаются, подчиняясь собственным законам. 

Все поэтическое собрание – это единый сжатый эпос. Оно и следует законам эпоса с его повторами тем, образов, настроений, созданием своих героев, вступающих во взаимодействие.

Оптимальное решение составления – золотая середина. Оптимальное, но не идеальное. Невозможна чистая классификация, границы  ее нередко размыты, одно стихотворение может полноправно относиться к двум разным циклам, а, порой, составные одного цикла разделяются десятилетием. Оптимальное решение сотавления – спиральное. Но как его технически воплотить в книге? Только визуально, печатая каждую тему либо особым цветом, либо особым шрифтом. Например,

  • гражданскую лирику – черноземным, 
  • любовную – алой розы, 
  • пантеистическую – зеленой рощи, 
  • мистическую – фиолетовым, с аметистовой крошкой,
  • божественную – золотом с лазурью и белоснежностью.

 Возможно, сопровождая каждый виток тематической спирали графическим символом, представляющим, допустим:

  • сеятеля и воина, 
  • розу,  
  • еловую ветку с шишками, 
  • бумеранг, посох Гермеса, 
  • цитату из партитуры симфонии, оперы 

и так далее  в соответствии с воображением и образным рядом поэта. Да и темы на этом не исчерпываются; остается сказка, миф; а материнство и плодородие, и также отцовство, может входить в любой из этих пяти пунктов и во все вместе взятые.

Но поэт обычно безсеребренник  (простите, но рука не поднимается писать согласно пореформенной орфографии «бес серебренник»; это же кто бес? поэт?!) и ему не за что издавать такие идеальные книги, а царей, выполняющих одну из своих священных обязанностей – покровительствовать художникам и поэтам, что есть равноценно разработкам золотых копей, что-то совсем не осталось.

По этой причине поэт мог бы отделaться простой нумерацией витков, исходя из того, что поэзия – это высшая математика. Но эта математика –  еще и образная, цветовая, музыкальная, благоуханная. А цифры – немые факты. Но поэту сего может быть мало. К тому же, есть стихотворения, которые стоят особняком, не подчиняясь никакой классификации, сами по себе являясь законченным миром и образом. Что поэту делать с ними? Он не отказывается ни от одного своего стихотворения, даже самого неудачного и слабого; ведь стихи – это дети души.  И даже если он сожжет их, как Гоголь, они остаются с ним. Он-то их помнит, знает, они приходят на ум. Чтоб избавиться от них, возможно, остается только, как Гоголю, умереть. Но рукописи рождаются на небесах, и, возможно, там и ждут тех, кто их должен был донести людям, но не донес, вернул на небо. Вопреки его небесной воле передать их людям.

На определенном этапе начинается прострация формы, отрешенность от нее. Поэт входит в некую шамбалу постформы, после формы. Там все поэтические жанры пребывают в состоянии сырья, первичной материи. Покоятся такими гигантскими световыми кристаллами разных полутонов, окутанные роящимся туманом. У кого-то из поэтов там, на этой стадии вырабатывается даже не белый стих и не ритмическая проза, а некое легкое дыханье.

Кто-то доходит до стилистически неприкаянного бомжанра. Бомжанр– это своего рода знак нашего времени, отмеченного новой волной потерянного поколения, людей не состоявшихся или недосостоявшихся, или просто загубленных. И он может свидетельствовать  не столько или не только о неприкаянности или богемной разболтанности, а о большой работе, дисциплине и организованности настоящего ученого. Думаю, не нужно напоминать, что поэзия – есть высшая математика. Но до бомжанра поэт может дойти и после аскетического служения Музе, хотя она чаще требует от своих жрецов эпикурейства; и это будет крайняя реакция и на верность традиционным формам, и на современность. Но бомжанр – это не обо всех. У кого-то в какой-то момент может получиться лубок с вкраплениями античных миниатюр. Ведь фольклорная культура жила в нас веками и даже тысячелетиями, и никакой рупор всяких авангардизмов ее не заглушит. Разве что оглушит, а потом сам охрипнет, осипнет и заглохнет. К сорока годам точно. А поэт до сорока лет – ученик, говорит китайская пословица. Но Пушкин, Лермонтов, Байрон, Гумилев, Есенин, Рембо и т.д. оставили сей мир до сорока. И тут либо китайская мудрость заблуждается, либо предоставляет нам помечтать о том, какими бы были произведения этих гениев, доживи они до возраста зрелого мастера, вернее, если бы им дали дожить.

Но появление нового голоса, жанра, второго дыхания происходит после нелегкого труда перелопачивания формы в виде сырья. Его то будет кидать в привычную, наезженную колею ( а, может, отъезженную?), то в нечто смешанное, былинно-верлибрное -ямб-хорейное, подспудно мечтающее о гекзаметре. И, возможно, в результате этих перепадов создастся нечто особое, новое, если поэту хватит на то сил или, точнее, если Муза оценит его усилия и пошлет награду, необходимую ему, как воздух, которого начало не достaвать. Ведь шамбала постформы -  высокогорная страна, у самых заоблачных вершин духа, в поднебесье. Но редкому поэту удается изложить в совершенно точном виде то, что он увидел, услышал там. Всегда получается немного не так, как явилось там, а отходит откровение, забывается, и то, что осталось от него в мире материи звучит высоко и поэтично.  Впрочем, это действительно не только на этапе постформы, а на любом из этапов.

Долголетие для поэта – нелегкое испытание. Невозможно постоянно жить на гребне поэтической экзальтации или благолепия, единственного источника стихотворчества. Эти минуты при всей иллюзии своей вечности невероятно скоротечны, мимолетны. Они свойственны преимущественно молодости и с молодостью уходят. Петрарка закончил писать свои сонеты в 37 лет, а потом до глубокой старости только правил их, да был еще объектом злых шуток со стороны молодого поколения. Тело его стало отработанным каркасом, ему самому как поэту ненужным. И тут поэт, и вообще художник должен, с позволения Музы, перейти в другую ипостась: либо поменять жанр творчества, развить, допустим, свою прозу, либо стать общественным или государственным деятелем. Либо умереть. Что лучше, чем превратиться в шута или посмешище для юных невеж.

© 2013–2017, «Ведаполис, Маргарита Сосницкая.»
Форма обратной связи